Хирага Гэннай, «Нэнасигуса» (1763). Русский перевод-переложение по современной японской версии текста, подготовленной на основе экземпляра из National Diet Library Digital Collections.
Книга первая
Предисловие
«Не переходи реку.
Ты все-таки перешёл реку.
Ты упал в реку и умер.
Что же теперь с тобой делать?..»
Такова, говорят, древняя песня из Китая о женщине, не вынесшей скорби по мужу, утонувшему в воде. И вот потому, когда в шестом месяце тринадцатого года Хорэки актер по имени Огино Яэгири вошел в воду и погиб, по свету пошли самые разные толки, но никто не знал, как всё было на самом деле.
А меж тем далеко отсюда, посреди пространства между Раем и Адом, восседает Энма Великий Царь, правящий тремя тысячами миров. Под ним множество подчинённых, начиная с Десяти Царей ада, и все они зорко следят за человеческим миром, не упуская ни воинов, ни крестьян, ни ремесленников, ни торговцев.
В прежние времена дворец Энмы был просторен, и жилось там привольно. Но в последнее время людские сердца развратились, зло расплодилось, и грешники пошли в ад один за другим без конца. Земли стало не хватать, и сам Царь был этим крайне стеснён. Тут-то всякие дельцы и мошенники, почуяв наживу, наперегонки бросились в застройку новых адских кварталов. Лестью да взятками они втирались в доверие к чиновникам, начинали разрабатывать пустоши на бесчисленные ри вокруг, вплоть до самых пределов рая, и добрались даже до баклажанных грядок, которые возделывает бодхисаттва Дзидзо.
Они выкапывали озёра в сотни ри длиной и, для быстроты, просто подкрашивали воду в красное, выдавая её за Кровавое озеро. Насыпали горы и обсаживали их деревьями, похожими на мечи. Казнь толчением в ступе упрощали, заставляя вместо этого работать водяное колесо. В Огненном аду ставили огромные меха, чтобы обойтись без лишних хлопот с настоящим пламенем. Вдобавок к знакомым адурам вроде То:кацу, Кокудзё:, Кё:кан, Дайкё:кан и Мукан, появлялись и новые, затейливо придуманные разновидности, и всё это бойко шло в дело.
Даже старуха у реки Сандзу уже не справлялась одна, и пришлось звать ей в помощь давних адских ведьм: и асакусскую старуху из одинокого домишки, и ведьму с Адатигахары, и бамбуковую бабу из Сакайтё, и прочих злоязычных старух, которые ещё при жизни мучили невесток и изводили домашних.
Так ад делался всё обширнее и всё оживлённее. Авантюристы скупали права на новые участки и становились там домовладельцами, а потом ещё жаловались, что голодные духи не испражняются и поэтому нельзя выгодно торговать нечистотами, и просили чиновников поднять праздничные поборы до двухсот мон. Поставки ножниц для вырывания языков, железных прутьев и огненных колес, обновление котлов, для которых пускали в дело старые, прохудившиеся котлы прежних адов, всякие орудия мучений из дешёвого хлама, лишь бы сэкономить, всё это приносило прибыль. Пусть с каждой сделки доход был невелик, но сроки в аду исчисляются сотнями тысяч кальп, так что из малого в конце концов выходила огромная нажива.
Старуха, сдирающая с мертвецов одежду, тоже потихоньку приторговывала награбленным, а чиновникам подмазывала, где надо, чтобы и залог за тигровую набедренную повязку можно было оформить по безумной цене. При этом все эти люди твердили с самым невинным видом, будто, раз они богатеют, то и общество, стало быть, процветает. Подкупая чиновников, рассылая пустые прошения с настоящей взяткой внутри, они выжимали выгоду из всего и жирели на чужом горе. Вот уж воистину, даже в аду всё решают деньги.
Сам же Энма Великий Царь был так занят государственными делами, что не имел ни минуты покоя. Но вот однажды тюремщики привели к нему грешника, шествуя впереди с высоким фонарём, украшенным гербом ада. Энма глянул со своего возвышенного трона и увидел молодого монаха лет двадцати, белолицего и худощавого, в ручных и шейных кандалах, а у пояса у него был привязан какой-то свёрток.
Энма спросил:
«В чём вина этого человека?»
Тут поспешно выступил Кусё:дзин, божество, записывающее добрые и злые дела людей, и принялся бойко перечислять проступки:
«Да-да, этот монах из великой Японии, из Эдо, ученик-послушник. И вот до того он пропитался страстью к красавцу из Сакайтё, оннагате Сэгаве Кикунодзё, что и имущество наставника пустил в ход, и храмовые богатства растащил, и даже завесу из парчи утащил на рынок театральных принадлежностей, а Амиду, будто на встречу с Буддой, отправил прямиком в ломбардный склад. Любовная история у него вышла дурная, дело его раскрылось, его засадили под замок, с любимым он видеться больше не мог, и от этого горя покинул сей мир, благополучно прибыв в ад. Но даже умерев, он не забыл образ Кикунодзё. Свёрток у него на поясе, который он не выпускал из рук, это портрет Кикунодзё, написанный первейшим живописцем наших дней, Тории Киё:нобу.
Конечно, грех его в том, что он обманывал наставника и родителей и воровал, но если сравнить его с нынешними монахами, которые с виду пропахли благовониями, а на деле все сплошь одержимы блудницами, то любовь к юношам ещё не так страшна. Потому я бы немного смягчил наказание. Скажем, от мук на Горе Мечей можно чуть убавить, а вместо этого назначить ему, что он, по своему же вкусу, полюбит, наказание кипящим котлом».
Энма ответил с неудовольствием:
«Нет-нет. Хотя его вина и кажется лёгкой, на самом деле она не лёгкая. В людском мире, говорят, существует так называемая мужская любовь, но я решительно не понимаю, что это такое. Союз мужчины и женщины основан на Инь и Ян и потому естественен. Но чтобы мужчина сходился с мужчиной, этого быть не может.
В Китае с древности предостерегали: не подпускай к себе таких мальчиков. Правда, и там были разные сомнительные случаи, и в Японии подобного тоже бывало немало. Говорят, и Кобо Дайси заключал союз с Мондзю, и оттого Мондзю стал чуть ли не бодхисаттвой Задницы, а сам Кобо прослыл чуть ли не прародителем этой похабной породы. Кумagai Наодзанэ повалил Ацумори в Сума, Усивакамару был подмят тэнгу, и ещё многие знаменитые люди запятнали себя тем же самым. В Тадзиме, в горячих источниках Киносаки, и в Хаконе, в Сококура, народ якобы ездит лечиться, а на деле всё из-за этого же.
Раньше подобным занимались главным образом монахи, потому иероглиф геморроя и пишется через болезнь и храм. Но теперь и монахи, и миряне, все вперемешку, только тем и заняты, что предаются, втягиваются, увязают в этой страсти. Возмутительно. Впредь надлежит в человеческом мире мужскую любовь запретить».
От этих слов в собрании пошёл ропот. Тогда один из Десяти Царей, Тэнрин-о, опасливо выступил вперёд:
«Возражать великому повелению страшно, но, как говорится, если не выскажешься, живот раздует, так что позвольте и мне сказать.
Да, нельзя утверждать, что от мужской любви нет вреда. Но по сравнению с любовью к женщинам этот вред не так уж велик. Женская любовь подобна сладкому мёду, а мужская скорее подобна пресной воде. Вкус того, что безвкусно, способен оценить не всякий. Государь не любит юношей, а потому для вас разговор о них всё равно что предлагать сладкие лепёшки человеку, любящему вино. Но слава о Кикунодзё и о его несравненной красоте дошла даже сюда, в ад. Я бы невыносимо хотел хоть одним глазом взглянуть на его портрет, который этот монах принёс как память о земной жизни. Позвольте исполнить это желание. Прошу, прошу».
Тэнрин-о так наседал, что даже Энма слегка дрогнул.
«Что ж, у всякого свой вкус, как у червя, жующего горькую траву. Раз тебе так хочется, смотри. Но я сам глядеть не стану. На юношей мне смотреть противно. Я зажмурюсь, а вы уж пока разворачивайте картину».
С этими словами Великий Царь крепко закрыл глаза, и Тэнрин-о поспешно повесил перед всеми портрет.
Чистота его была словно молодая луна среди весенних ив,
а нежная прелесть будто цветы персика в утренней дымке.
Все столпились вокруг и стали глядеть на картину, и от этой красоты у каждого перехватило дыхание. В мире людей любят говорить о прекрасных небесных девах, но это лишь оттого, что до небесного далеко и недосягаемо. Здесь, в загробном мире, небесные красавицы шныряют повсюду, как воздушные змеи, и никого уже не удивляют. Напротив, человеческая красота здесь кажется редкостной. Если сравнить Кикунодзё с примелькавшейся небесной девой, то разница будет, как между короной Энмы и набедренной повязкой голодного духа.
Словом, Кикунодзё оказался во много раз прекраснее, чем говорила молва. Все Десять Царей, у кого были глаза, вытаращили глаза, у кого были носы, раздули ноздри, а быкоголовые и конеголовые стражи даже рога на лбу будто напрягли от волнения. Со всех сторон неслись крики восхищения.
От общего шума и сам Энма не выдержал. Он украдкой приоткрыл один глаз, заглянул… и тут же оба глаза у него округлились. Он уже не мог оторваться. Всё презрение, которое он только что изображал, мигом исчезло. Он уставился на портрет, как человек, у которого душу вынули из тела, подался вперёд и, не удержавшись, свалился со своего высокого трона.
Все в испуге бросились его поднимать, но Энма глядел мутно и говорил запинаясь:
«Такой красоты я ещё не видел. Ни в древности, ни ныне, ни в Китае, ни в Японии не бывало никого подобного. Все прекрасные женщины и прекрасные юноши мира будто сошлись в одном лице. И цветы, и луна, и даже будды с бодхисаттвами не могут с ним сравниться. Если бы можно было, я охотно оставил бы управление преисподней и отправился в мир людей, лишь бы провести с ним хоть одну ночь…»
И с этого мгновения сердце Энмы больше ему не принадлежало.
Книга вторая
Если искать истоки театрального искусства, то восходят они ещё к временам богов, к самому началу эпохи земных божеств. Тогда солнечная богиня Аматэрасу правила Японией, а её младший брат Сусаноо был от природы буен и несносен, к тому же предавался всевозможным безобразным забавам. Богиня скорбела, глядя на это, и увещевала его:
«Ну и болван же ты. Если так пойдёт дальше, добром это не кончится».
Но Сусаноо слушать не желал. Только и отвечал что-то вроде: «Ну уж нет, так не пойдёт».
Под конец он до того распоясался, что Аматэрасу разгневалась, затворилась в Небесной пещере и завалила вход камнем. И с этого времени весь мир погрузился во мрак, так что не стало различия между днём и ночью.
Поначалу боги ещё кое-как перебивались: зажигали фонари и светильники. Но все разом бросились покупать масло и свечи, и товары тут же стали редкостью, а цена взлетела до самых небес. Даже божественной силой нельзя ничего поделать с деньгами, так что мелкие боги очень скоро остались без света. Боги-конюхи, боги-возчики и прочие натыкались друг на друга, колотили друг друга вслепую и дрались в переулках, не видя, кого бьют и кто их бьёт. Из-за такой тьмы даже драка как следует не удавалась.
И вообще всё пришло в расстройство. Можно было, правда, ходить в каком попало виде, и никто не заметил бы неряшества, но зато любые договорённости пропадали впустую. Бельё не сохло. Боги разных занятий, сверху донизу, не могли исполнять свои обязанности.
В весёлых кварталах тоже всё пошло прахом. Нельзя стало отличить вечерний приём гостей от дневного, невозможно было условиться о новой встрече, праздники цветения сакуры и летние фонарные праздники сами собой сошли на нет. Поначалу посетители ещё говорили: «Есть в этом какая-то прелесть», но чем тревожнее становился мир, тем меньше оставалось охотников гулять. От ойран до самых захолустных проституток все лишились своих постоянных клиентов. Они исчезли, как если бы ветер разметал облака или если бы густую рощу разом выкосили острыми серпами.
Хозяева публичных домов пришли в отчаяние, созвали управительниц и молодых слуг и стали хмуро советоваться:
«Что же теперь делать?»
Советов было много, а клиентов ни одного. Чайные домики и лодочные хозяева не могли больше взыскивать долги, потому что не с кого было. Шутих и паразиты-сопровождающие жаловались, что бумажные цветы, которыми им платили, пропали втуне. Да и вообще снизу доверху дела шли из рук вон плохо. Довольны были только те, кому нравились расплодившиеся мыши, да любители поспать подольше.
Тогда, видя, что мир вот-вот окончательно расстроится, восемь миллионов божеств собрались на Небесной Реке совещаться.
«Может, просто позвать каменщика да разбить Небесную пещеру?»
«Нет-нет. А вдруг Великая богиня ещё больше разгневается и вовсе улетит прочь?»
Как ни совещались, ничего путного придумать не могли. И тут хитроумный бог Омоиканэ подал мысль:
«Унять гнев богини нелегко. Но если перед входом в пещеру устроить представление и все как следует разгуляются, то, зная любовь Великой богини к зрелищам, можно надеяться, что ей станет любопытно».
«Верно. Вот это дело».
План всем понравился, и тотчас среди богов стали отбирать актёров.
Главной звездой героических ролей назначили Тадзикарао-но микото. На роли любовника поставили Аманокоянэ-но микото. Врага должен был играть Футодама-но микото. А на амплуа жён, дочерей и танцевальных ролей, словом на всё, что полагается лучшему молодому оннагате, взяли Аманоудзумэ-но микото.
А там уже прокричали объявление, что выступит весь состав богов и покажут представление до четвёртого номера. После такой рекламы зрителей набежало столько, будто гора двинулась с места. Перед театром и чайными домиками вывесили ряды фонарей с актёрскими гербами, сиявших, как звёзды. На Амано-Кагуяма установили священное дерево сакаки, из вечнопоющей птицы сварили похлёбку, и всё вокруг сделалось таким, будто мрачный мир уже начал рассветать. Сверкали украшения, поклонники тащили в подарок актёрам бочки сакэ и тюки риса, а небесная и земная труппы отвечали друг другу возгласами.
Когда спектакль начался, у входа творилась такая давка, что, казалось, со времени сотворения мира ещё не бывало столь грандиозного представления. Стар и млад ломились вперёд. Обычное вступительное объявление закончилось, и началась пьеса под названием вроде «Дневник небесного копья на Плавающем Небесном мосту».
Первый акт, второй акт, и вот настал третий, самый сильный. Аманокоянэ играет Онокоро-мару, который на самом деле Идзанаги-но микото. Аманоудзумэ выступает как куртизанка Укихаси, но в действительности это Идзанами-но микото. Онокоро-мару задолжал за развлечения триста рё и в залог лишился драгоценного небесного копья. Футодама играет беспощадного противника, тесно обложившего обоих. Страдания Онокоро-мару и Укихаси, жестокость врага, всё это вызывает у зрителей бурю сочувствия.
Из зала кричат:
«Браво, наша Удзумэ!»
«Браво, Коянэ-сама!»
«Браво, Футодама-сама!»
С галёрок и из лож несутся крики один громче другого.
И вот от этого неистового восторга сама Аматэрасу, великая любительница театра, не выдержала и чуть-чуть приоткрыла дверь пещеры, чтобы взглянуть. Тут трое божеств тотчас ухватились за створку и попытались распахнуть её шире, а богиня, не желая уступать, стала тянуть в свою сторону. Пока они мерялись силой, из-за сцены раздался мощный голос:
«Погодите! Погодите-ка!»
Даже богиня невольно подхватила игру и ответила прекрасным голосом, словно на сцене:
«Когда я спорю, открывать ли мне двери пещеры или не открывать, кто это осмелился прервать нас возгласом “Погодите”?»
Тут зазвучали колотушки, затрещали, зататакали, дзё:рури и сямисэн заиграли на подъёме, занавес раздвинулся, и на сцену выступил человек с кумадори на лице, в рыжеватом суо и с огромным мечом, то есть типичный герой школы Итикава.
«Ты демон?»
«Нет».
«Ты бог?»
«Ну так знай же. Я, Тадзикарао-но микото!»
Произнеся реплику с такой самооценкой, что хватило бы на все восемь миллионов богов, он сделал величественную позу, подошёл вперёд, без труда подцепил входной камень, расколол его и вытащил Аматэрасу наружу. А в это время Накатоми и Инбэ поспешно натянули священную верёвку, установив границу, чтобы богиня уже не скрылась обратно.
Так солнечное божество вернулось, и миру снова стало светло, как прежде. Людские лица засветились, и именно с того случая, говорят, слово «интересно» стало значить буквально «лицо белеет», то есть лицо светлеет от зрелища.
А позже, всё в той же эпохе богов, некий Хикохоходэми-но микото выступил уже как антрепренёр, а его брат Хоносусори-но микото поставил новое представление. Но денег у них не было, и потому вместо красок актёры мазали лица и руки красной глиной. Зрителей это не привлекло, предприятие провалилось.
Если же обратиться к древним книгам, то увидим, что то, что теперь зовётся театром, прежде называли кагура. Затем, говорят, Сётоку Тайси взял знак «ками» из слова «кагура», провёл в середине черту, а его подданный Хата-но Кавакацу будто бы распилил его пополам. Так получилось саругаку. А позднейшие люди, сочтя и это ещё слишком грубым, отрубили у знака «сару» голову и хвост, и вышло дэнгаку.
Можно было бы подумать, что после этого от «поля» снимут рамку и получится ещё что-нибудь, но в эпоху, близкую к началу нового времени, красавица из Идзумо по имени Окуни, взяв в мужья толкового человека по имени Нагоя Сандзаэмон из Го:сю:, создала новый, модный вид представления, именуемый кабуки.
С тех пор этот театр менялся тысячью способов. В Эдо он стал эдоским, в Киото киотским, а потом расцвёл и в Исэ, и в Нагое, и на Миядзиме в Аки, и в Биттю:, и на Компира в Сануки, и в Тё:си в Симоса, словом, по всей стране.
Книга третья
Во дворце Драконьего царя из-за безответной любви Энмы поднялась немалая суматоха, и ради этого дела собрали множество рыб на совет. Драконий царь сказал, обращаясь к рядам выстроившихся перед ним водяных тварей:
«То, что я, владыка водного мира, могу содержать под своей властью столько рыб, есть всецело милость Энмы-дайо. В такую пору и следует отплатить верностью за оказанное благодеяние. Но дело нелёгкое. Мир людей нам неведом, и так просто тут не управиться. Если мы провалим поручение и не сумеем схватить Кикунодзё, нас в наказание заставят чистить реку Сандзу или чинить постройки в раю. А в последние годы и наше государство не богато, золотые и серебряные рыбки уже не справляются, а жирные алые карпы-кредиторы только наседают. Если на нас ещё и лишнее строительство повесят, терпеть этого будет невозможно.
А если, чего доброго, прогневаем великого царя, нас и вовсе выкинут из водного мира неведомо куда. Сошлют, к примеру, на вершину Тридцати трёх небес, так ведь мы ещё по дороге все успеем превратиться в сушёную рыбу. Дело это срочное и важнейшее. Так что советуйтесь как следует».
Тогда вперёд величаво выступил кит, сидевший на самом почётном месте.
«Как изволили сказать, дело это государственное. Я, по происхождению рода, хоть и недостоин, а всё же состою старшим советником. Крокодилы и акулы, стоящие здесь, занимают должности домашних старших, тунец служит приближённым. Мы между собой уже посовещались и пришли к выводу, что сперва следует хорошенько разведать обстановку в людском мире, а уж потом приступать к делу. Поэтому лазутчики наши уже направлены наверх. Думаю, отчёт должен явиться с минуты на минуту…»
Тут из задних рядов раздался пронзительный голос:
«Доношу! Доношу-у!»
Кувыркаясь, подкатился чёрный, как уголёк, речной моллюск-сидзими из Хондзё. Хоть существо он был низкое, дело было спешное, и потому Драконий царь велел подвести его поближе. Сидзими, раскрыв створки рта-раковины, принялся рассказывать:
«Стало быть, по вашему тайному приказу я забрался в корзину, которую нёс один человек, и так поглядел на человеческий мир. Обошёл я, в общем, немало мест, только человек этот всё шлялся по переулкам да задворкам, так что больших улиц и княжеских кварталов я не знаю.
Идём мы, значит, по улице, а тот человек вдруг останавливается и кричит: “Исё, пятнадцать мон!” Тут к нему заглядывает женщина лет тридцати и говорит: “Отдай за пять”. А он сердится: “Да ты с ума сошла! Не краденые это сидзими, чтоб за полцены отдавать!”
Собрался было уйти, а она ему сзади, да такая красавица, надо сказать: “Нахал! Со своей женой так разговаривай!” Страшная была баба, уж я-то весь сжался от ужаса. Но торговец сделал вид, будто не слышит, и пошёл дальше, покрикивая: “Сидзими, сидзими!”
Потом проходили мимо дома с решётчатыми окнами, а там девчонка визжит и бренчит на сямисэне. В нашем драконьем царстве сямисэн и кото только для знатных особ, а тут, думаю, в таком захолустье девчонке дают бренчать, до чего же заносчивы эти люди. И тут подходит мужчина в льняном кимоно, с хаори в руках, и говорит хозяевам: “Ну что, решили уже насчёт вашей дочки? Я ведь ещё позавчера сказал: та сторона — даймё целой провинции. Наложницу там хотят среднюю ростом, с ровным носом, чтобы умела петь под бунгобуси. Если эту вашу девчонку как следует отшлифовать, дело выйдет. А если понадобится, попросим Модзидаю взять её в ученицы. Приготовительные деньги — восемьдесят рё. Даже с моей комиссией у вас останется шестьдесят четыре. А если дочка ещё и молодому господину сына родит, тогда вы уже дед с бабкой, а уж паёк на десять или двадцать человек вам сам в руки свалится. Ну как, отпустите?” И хозяева так и расцвели от радости…»
Дальше сидзими рассказал, как отец побежал за сакэ, как торговец попытался продать им его же, сидзими, на закуску, как потом не продал, как где-то вспыхнула драка из-за любовника, как всё кончилось жалкой распиской на «пять сё сакэ и десять порций», как другой знакомец отказался покупать моллюсков из-за поминок по сыну, а под конец рассерженный корзинщик вывалил весь товар в реку, так что сам докладчик едва живым вернулся с отливом назад.
Не успел он договорить, как примчалась ещё одна шпионка, на этот раз сазаэ. Но и её донесение оказалось почти бесполезным: на углу Иситё она видела корейцев с вывесками, слышала историю про продавца пластыря и кровную месть в Сома, а больше ничего интересного не вынюхала. Тогда Драконий царь так разгневался, что чешуя у него встала дыбом.
«Идиоты! Разве ради этого я созвал совет? Мне нужно знать только одно: когда Кикунодзё поедет кататься на лодке. А вы набрали каких-то сидзими да сазаэ и называете это разведкой!»
Пристыженный кит начал оправдываться:
«Те, кто долго могут обходиться без воды, среди нас наперечёт. Прочим на земле трудно и двигаться. Но ещё одного разведчика я всё же отправил, и этот куда надёжнее. Это старый исеэби, которого вы сами знаете, Камакурский рак. Он давно служит в Эдо на положении резидента, общается с людьми, бывает на сборищах, в Ёсиваре, в Сакайтё, на задворках развлечений, даже на асакусских ярмарках трётся круглый год среди народа. От него будет польза…»
Тут как раз объявили, что Камакурский рак вернулся. Тот, весь красный, с поклоном выступил вперёд:
«Я тщательно всё разведал в Сакайтё, Фукиятё, на Гакуя-синмити и в Ёситё. Ошибки быть не может: Кикунодзё, Огино Яэгири и прочие собираются пятнадцатого числа ехать на лодочную прогулку».
Тут Драконий царь сразу повеселел:
«Вот это дело. Видно, недаром ты заведуешь делами в Эдо. Хорошо выбрал место для разведки. Молодец».
После этого он приказал крокодилу и акуле:
«Похищение Кикунодзё поручаю вам. Немедленно ступайте».
Но те, низко припав, попятились назад:
«В морских делах нам, пожалуй, равных нет. Но лодочная прогулка будет возле Рёгокубаси и Эйтайбаси, а там мы не сможем проявить всей своей силы. Как говорят, пусть тигр и силён, а мышей ловить всё равно коту сподручнее. Великое умение бесполезно, если место для него выбрано не то. Просим поручить это дело кому-нибудь другому».
Царь снова нахмурился, потом вдруг вспомнил:
«Тогда морской монах».
Привели умибо:дзу. Объевшийся жареного тофу, жирный и чёрный, в роскошной монашеской одежде, с коралловыми чётками, он выступил важно и начал так:
«Я человек буддийский, ношу кэса, поминаю имя Будды, желаю удалиться от мира скверны и стремиться к Чистой Земле. Наш долг — вылавливать живых существ из дома огня, то есть из мира нынешнего, в сеть Нам-амидабуцу и вести к спасению. Так что в подобных злодействах я участвовать не намерен… то есть, конечно, так бы я сказал. Но нынче, как вам хорошо известно, все монахи, и я в том числе, давно уже погрязли в роскоши. На пожертвования не проживёшь: гульба, женщины, изысканные коробки с едой, долги под залог похорон, закладывание каменных надгробий, выманивание денег у старух обещаниями стать Буддой, которых ни в одной сутре не написано, сборы на колокола и ремонт храмов, словом, мы и сами уже скорее чудовища, чем святые. Обольщать людей — дело для монахов привычное, и я с радостью принял бы поручение… но беда в другом. Возле мостов, где ходят прогулочные лодки, полно балаганов и владельцев представлений. Они всё высматривают что-нибудь диковинное. Стоит мне только показаться, как меня в тот же миг схватят и выставят напоказ в клетке. Потому от поручения я отказываюсь, даже если меня за это изгонят из монастыря».
И с этими словами он сбежал. Тогда воцарилась тишина. Даже столь уважаемый морской монах спасовал, и никто уже не решался вызваться сам. Тут из глубины зала раздался звон колокольчика, и вперёд выступила служанка из свиты Отохимэ — рыба-фугу, пухлая, короткая, с маленьким носом, зато с немалым самообладанием. На этом месте книга обрывает совет и ведёт нас дальше, к людскому миру.
Книга четвёртая
«Течение реки непрерывно, а вода в ней всё не та же», сказал Камо-но Тёмэй. И правда, вода Сумиды течёт чисто, а мост Рёгоку славен тем, что соединяет две провинции, Мусаси и Симоса. Когда-то давно столичный изгнанник спрашивал у столичной птицы, не знает ли она вестей о возлюбленной, оставшейся в Киото, но то было в древности. Теперь же по реке, словно осенние листья, плавает великое множество лодок, а сам мост лежит над волнами длинный, как дракон, задремавший днём. Вокруг теснятся балаганы, сувенирные лавки, харчевни, и туда-сюда без конца течёт толпа.
Грохочут барабаны акробатов так, что и небесный громовик схватился бы за живот и удрал. Холодная сомэн высится горой, словно Фудзи на острове лилипутов. Перед вывеской пилюль долголетия родители прикрывают детям глаза, провинциальные самураи, заметив подозрительного типа, хватаются за кошели и жмутся к краю улицы. Уличный фокусник ловко жонглирует бобами и кувшинчиком, торговец арбузами сокрушается, что в красном свете фонарей его товар теряет цвет, продавец насекомых несёт на плече целую осень, а водонос с криком «холодненькая, холодненькая!» передохнул в тени ивы. Пение любительского дзёрури заглушается воплями паломников на О:яму, лучшие благовония от парфюмерной лавки всё равно уступают запаху жареного угря, любители глядят в оптические картинки, мечтая о царстве бессмертных, а толпа у стеклянных безделушек дивится им, как летним сосулькам. Горшечные деревца оживают от воды, папье-маше черепахи под ветром будто и впрямь плывут.
Солёный тофу под соусом, приторные икё-моти, ярко-красные передники чайных служанок, пирушки на втором этаже трактиров, фонари праздника Бон, суси из коhады, броские занавеси у цирюлен, блеск чайников в лавчонках, пронзительный голос сказителя, выкрики «яйца, яйца!», сладкоголосые продавцы сладостей, деревенский выговор торговца лекарственной карамелью, лавка с морскими фонариками, украшенная кораллами, жареная кукуруза величиной чуть ли не с акулу, колокол Эко:ин, поучения монаха Дзё:канбо:, ночные проститутки, лодочные зазывалы на воде, носильщики паланкинов на суше, деревенщина из самурайских усадеб, щеголи города с длинными гребнями и короткими хаори, служанки, чьи тела уже плохо помещаются в собственных ягодицах, надменные пешие вассалы, которых крутит их же длинный меч, модные врачи, псевдоизящные поэты хайкай, отвергающие мужчин танцовщицы, у которых давно уже есть любовник, напыщенные дамы Ооку, мастера фехтования, носильщики, слепые музыканты, торговцы-поставщики, ронины в рваных хакама, отставники в дзиттоку, актёры, ремесленники, батраки, крестьяне, дровосеки, охотники… когда глядишь на эту давку, кажется, будто по всем провинциям дома опустели, а вся пыль мира поднялась здесь в воздух.
Говорят, что на Рёгоку от утра до вечера следы трёх потоков людской толпы не успевают исчезнуть. Но летом и в начале осени, в пору вечерней прохлады, не три, а пять и десять потоков движутся там без перерыва. По сравнению с этим даже кёотская прохлада на берегу Сидзё кажется тоненьким ручейком. И среди всей этой сумятицы, разумеется, никуда не деваются любовные истории. Усадебные слуги заслушиваются певичек и забывают о возвращении домой. Один ловит взглядом милую спинку в толпе, пробирается вперёд, обгоняет красавицу, заглядывает в лицо… и с разочарованием отступает. Другой окликает женщину впереди, а оборачивается другая, приняв слова на свой счёт, и это тоже часть забавы.
А потом начинают стрелять фейерверки. Один кричит: «Тамая!» Другой: «Кагия!» Народ ревёт от восторга от берега до самого моста. С воды доносятся выкрики торговцев: «Горячий тофу на палочках!» — «Сакэ, доброе сакэ!» На реке плавают чайные лодки, плоскодонки, крытые лодки, нарядные якасики-буне. У каждой лодочной гостиницы своя слава: у одних цветы и изящество, у других танцовщицы с рукавами, как клёновый лист, у третьих купцы сняли лодку на всю компанию, у четвёртых монахи тайком встречаются с любовницами, а у пятых сакэ столько, что его хватило бы на целое море, и закусок, как целый остров. Одни лодки играют тихую музыку, другие ревут так, что кормчие лишь подзуживают толпу: «Эй-эй, налегай!» Там гремят колокольчики и барабаны гион-баяси, здесь доносится зловоние лодки с нечистотами, и вся поверхность реки превращается в настоящее безумие из лодок, плотов, музыки, криков и смеха. Где, кроме Эдо, найдёшь подобное великолепие?
И среди этого безумия плыла и лодка Кикунодзё. С ним были Огино Яэгири, Камакура Хэйкуро:, Накамура Ёсахати и другие. Но это люди сцены, им и без того каждый день приходится показывать искусство, так что здесь они вели себя тихо. Вытаскивать на прогулку сямисэн и дзёрури для актёра так же нелепо, как читать учёному книги на пикнике, монаху сутры на пиру, рисоторговцу таскать с собой пест, а плотнику — топор за поясом. Они просто пили сакэ, смотрели по сторонам и позволяли лодке медленно плыть.
Под вечер они устали от суеты и велели отгрести ближе к Мицумата, где было тише. Там они любовались видами: к югу лежало море, смешавшееся цветом с облаками; паруса в сторону Авы и Сагами порхали, словно бабочки на картине; на западе едва виднелись Хаконэ и О:яма, а поскольку стояла полная луна шестого месяца, и Фудзи поднималась над всем этим, как стихотворная строка, воплощённая в горе. Среди этого спокойствия и должна была исполниться затея водного мира.
Книга пятая
Люди любят говорить, что сам мир наш неустойчив и не знаешь, что будет завтра. Но, по правде, не мир неустойчив, а человеческое сердце. Когда-то говорили: «Мгновение весеннего вечера стоит тысячи золотых», а теперь иной твердит: «Мир бренный и гроша не стоит». Но ведь никто на деле не станет покупать одно весеннее мгновение за тысячу золотых, как и не продаст целую жизнь за мелочь. Значит, всё зависит только от того, как повернуть мысль и язык. Хорошим или дурным мир делает не он сам, а сердце человека.
Даже мудрец Конфуций, не найдя согласия в своей родной стране, уехал странствовать. А встретив по пути человека, с которым сошёлся сердцем, сразу обрёл близость, хотя прежде его не знал. Если сердца не сходятся, родные братья становятся врагами. Если же слова и чувство совпадут, то весь человеческий род делается почти что одной компанией. Таков смысл этого рассуждения, и он не пуст. Кикунодзё был тогда на вершине славы, и не было во всём мире человека, который не желал бы его. Множество людей таяло уже от одного лишь вида его герба с завязанной ватой. Но никто не завладел его сердцем. А тот человек, который сумел это сделать после единственной встречи, был, должно быть, истинным покровителем любовного искусства.
Вскоре двое снова поднялись, умылись, сели друг против друга и стали дальше пить сакэ, уже куда свободнее, чем прежде. Полная луна стояла высоко и ярко освещала лодку. Ветерок тянулся над водой так мягко, что казалось, будто лето уже ушло и наступила осень. Пили они дружно и ласково, но с каждой чашкой лицо молодого самурая всё больше мрачнело. Наконец, долго глядя на Кикунодзё, он вдруг расплакался.
Кикунодзё, придвинувшись ближе, мягко спросил:
«Отчего у вас такой печальный вид?»
Но тот лишь опустил голову и продолжал плакать.
«Или, может быть, что-то в моём обращении вам не понравилось? Раз уж мы стали так близки, не скрывайте ничего».
Тогда молодой человек, утерев слёзы, с трудом заговорил:
«После таких добрых слов мне невыносимо и дальше молчать. А если вы ещё и подумаете, будто причина во мне самом или в вашем поведении, сердце у меня и вовсе разорвётся. Так что я открою тайну. Только прошу, не пугайтесь».
Собравшись с духом, он сказал:
«На самом деле… я не человек. Я каппа, живущий на дне вод».
Кикунодзё заморгал. Сначала он решил, что это шутка, но по серьёзному взгляду собеседника почувствовал холодок и стал слушать внимательнее.
«История нелепая, но владыка ада Энма влюбился в вас. А так как этот своенравный государь приказал нашему повелителю, Драконьему царю, доставить вас в загробный мир, в Рю:гу: собрали совет, и я сам вызвался исполнить это поручение. Я поднялся в мир людей, принял облик самурая, с помощью чар слагал стихи, приблизился к вам и должен был утащить вас в воду. Но ваша красота поразила меня самого…»
И тут каппа, как будто ещё не до конца избавившись от собственного волшебства, заговорил почти стихами:
«…Я полюбил, хоть знал, что эта любовь невозможна, и только теперь узнал, как глубока ваша нежность. В сосне я вложил мысли на тысячу лет, в глицинии — опутавшую меня одежду любви. Наши пояса развязались навстречу друг другу, и тайну эту уже невозможно забыть. Обещать новую встречу я не смею. Моё сердце, прежде замышлявшее одно, теперь переменилось, как река Асука. Ради вас, господина Сэгава, я решился».
И затем продолжил уже прямо:
«Если я вернусь в Рю:гу:, оставив вас здесь, не знаю, какую кару на меня обрушит Драконий царь. Когда-то, во время болезни Отохимэ, понадобилась свежая обезьянья печень. За обезьяной послали, но медуза проболталась, и та сбежала. За это разгневанный царь вырвал у медузы все кости. Так что, когда он в ярости, с ним шутки плохи. К тому же я так важно выступал перед всеми рыбами, обещая выполнить поручение, что теперь, если вернусь ни с чем, покрою себя вечным позором. Потому я решил броситься в горах и умереть. Если мне суждено умереть, спасая вас, я буду счастлив. Но когда я умру и приму свой настоящий облик, вы, наверное, почувствуете ко мне отвращение.
Люди, если умирают, могут утешать себя надеждой на встречу в следующем рождении. Но даже если вы когда-нибудь умрёте, вас примет под своё покровительство сам Энма. А я тем временем, должно быть, паду в звериный мир. Так что мы уже никогда не увидимся. И даже если я умру, в Рю:гу: найдётся ещё немало искусных слуг. Поэтому впредь, прошу вас, никогда не подходите к воде».
С этими словами каппа, захлёбываясь рыданием, открыл ему своё сердце. Кикунодзё тоже прижал рукав к глазам. На этом первая повесть фактически приходит к своей печальной вершине: заговор раскрыт, похититель сам стал влюблённым и вместо добычи предлагает собственную гибель. Именно этой сценой заканчивается та часть истории, где главную роль играет каппа.
Русский перевод-переложение книг I-V повести Хираги Гэнная “Нэнасигуса” по современной японской публикации текста;
местами передача адаптирована по смыслу из-за каламбуров, перечислений и аллюзий эпохи Эдо. Основа текста: 材木座書房, книги1-5
